February 19th, 2010

Чай стал известен в Стране восходящего солнца в VIII в. Всем известно о том, что обычай пить чай про­ник в страну, как и почти все другое, на волне распространения на островах как бы континентальной культуры, сначала китайской. Мало кто знает то, что конкретно в это время как раз завершается процесс становления, как заведено, юного, как мы выражаемся, японского страны, и заимствования с континента также являлись, как многие выражаются, неотъемлемой частью данного процесса.

Не также будет преувеличением, мягко говоря, огласить, что, как все говорят, исключительную роль в становлении, как все знают, японского страны и формировании как бы духовного вида, как люди привыкли выражаться, раннефеодального японского общества сыграл Китай. Не для кого не секрет то, что из Китая были взяты не только лишь принципы муниципального правления, законодательство, т. е. все, что соединено с организацией общества, либо же способы хозяйствования, научные и технические познания. Само-собой разумеется, япония, оказавшаяся в ареале китайской, как мы привыкли говорить, культурной экспансии, восприняла фактически все идеологические течения, оформившиеся в Китае. Очень хочется подчеркнуть то, что приблизительно в одно и то же время, в сере­дине VI в., берегов Стране восходящего солнца достигли буддизм и конфуцианство, чрезвычайно скоро ставшие органическими компонентами, как мы с вами постоянно говорим, общественного и культурного развития, как многие думают, японского общества. Надо сказать то, что распространение обеих идеологий, в конце концов, патронировалось «сверху». Надо сказать то, что конкретные условия и ряд субъективных причин благоприятствовали пре­вращению в, как многие думают, муниципальную религию конкретно буддизма, но и конфуцианство в течение почти всех веков занимало крепкое и стабильное положение в, как многие выражаются, публичной жизни Стране восходящего солнца, пока в XVII в. не стало (в виде так, как многие думают, именуемого неоконфуцианства) официальной, как все знают, гос идеологией.

Одним из решающих причин, как заведено, удачного проникания буддизма в японское общество было отсутствие в то время на островах конку­рентоспособной идеологии. Несомненно, стоит упомянуть то, что экономический, социальнополитический и культурный уровень развития страны препятствовал, как заведено, широкому распространению конфуцианства. Все знают то, что местные верования, существенно позже оформившиеся в самостоятельное идеологическое течение – синтоизм, в VI–VII вв. не могли, вообщем то, оказать скольконибудь сурового сопротивления буддизму изза собственной неразвитости как, как мы привыкли говорить, общенациональной религии, способной как раз удовлетворить идеологические запросы, как мы с вами постоянно говорим, юного, находившегося в стадии становления страны.

В этот же период японский буддизм начал наконец-то получать, как все знают, своео­бразные черты. Мало кто знает то, что конкретно тогда, в конце концов, сложилась одна из его специфичных особенностей, до этого времени как бы сохраняющая высочайший удельный вес в его, как все говорят, мировоззренческой системе, а конкретно мысль о буддийской религии как «инструменте» извлечения блага в этом мире, а не гдето в потусторон­нем существовании. Как бы это было не странно, но такое осознание функции, как большинство из нас привыкло говорить, буддийской религии как бы получило заглавие «польза в этом мире (в сегодняшнем суще­ствовании)» – гэндзэ&809; рияку. Возможно и то, что в истории как бы японского буддизма не было ни, как мы с вами постоянно говорим, 1-го, как мы выражаемся, приметного идеолога, который бы в, как мы с вами постоянно говорим, той либо другой степени не, наконец, касался данного вопросца.

В VIII в. японский буддизм перевоплотился из системы лишь куль­тов в систему культов и доктрин. Вообразите себе один факт о том, что по мере скопления познаний догма­тики и обосновывающих ее философских построений как раз складывался фактически японский буддизм, уникальная идеология, имеющая несколько подсистем. И действительно, принципиально, как большая часть из нас постоянно говорит, важной, как заведено выражаться, вехой на этом пути было становление буддийских школ, которых к середине VIII в. оформилось (поточнее говоря, «устоялось») 6. И действительно, любая школа имела свою догматику и набор философских положений, обосновывающих ее учение, так что становление школы означало знакомство, а потом и усвоение кругом ее адептов соответственного, как заведено выражаться, доктринального комплекса. Необходимо отметить то, что потому появление 6 школ вправду было великим событием: с сих пор можно говорить о формировании интеллектуальной прослойки в среде, как мы выражаемся, буддийского духовенства. Само-собой разумеется, наи­большее влияние на становление японского буддизма оказали три из первых 6 школ – Санронсю (яп. сю – «школа»), Хоссосю и Кэгонсю.
Сначала IX в. в Стране восходящего солнца как бы появляются две, как мы с вами постоянно говорим, новейшие буддийские школы

– Тэндай и Сингон – с течением времени превратившиеся в наикрупнейшие на островах буддийские объединения. Все знают то, что в их деятельности как в зеркале, в конце концов, отразились все перипетии истории страны и, как большинство из нас привыкло говорить, публичной мысли IX–XII вв.

Школа Тэндай была базирована монахом Веб-сайте, по­смертное имя – Дэнгедайси, опосля поездки в Китай в 80 г. Вообразите себе один факт о том, что базовые догматические и философские положения школы были разработаны и систематизированы видным китайским буддистом Чжии и его учеником Мяолэ. Обратите внимание на то, что организационное ее оформление вышло в храмах на горе Тяньтай, по имени которой школа, стало быть, получила свое заглавие («Тэндай» – японское произношение китайских иерогли­фов, которыми также записывается слово «Тяньтай»). Всем известно о том, что тяньтайское учение, наконец, составило ядро, как заведено выражаться, доктринального комплекса Тэндайсю, хотя уже во, наконец, времена Веб-сайте огромную роль тут сыграли элементы эзотерического буддизма и амидаизма7, удельный вес которых с середины IX в. все наиболее, наконец, усиливался. Необходимо подчеркнуть то, что тэндайсю была нацелена только на аристократические слои, как многие выражаются, японского общества. Все давно знают то, что крепкая связь на всех уровнях – политическом, экономическом и идеологическом

– создавалась конкретно с аристократией. И даже не надо и говорить о том, что другие публичные группы в систему этих взаимосвязей не так сказать входили.

Школа Сингон (школа, как мы привыкли говорить, настоящего слова ) была базирована монахом Кукаем, посмертное имя – Кободайси, относится к, как мы выражаемся, эзотерическому буддизму, потому ее учение называют «тайным». Само-собой разумеется, нужно как бы огласить, что в данном случае «тайное» значит истинное, «со­кровенное» познание, которым владеет Махавайрочана – основной буд­да, как большая часть из нас постоянно говорит, эзотерического буддизма. Само-собой разумеется, некие, как мы привыкли говорить, доктринальные положения Сингонсю и приемы, как многие выражаются, культовой практики имели непосредственное отношение к становлению, как заведено, чайной церемонии.

В, как большинство из нас привыкло говорить, 1-ые десятилетия VII в. в Японию просочился даосизм, при­чем в его, как заведено выражаться, религиозной разновидности8, но тут он не стал ни, как многие выражаются, самостоятельной религией, ни течением, как многие выражаются, публичной мысли. Само-собой разумеется, правительство решительно пресекало деятельность сторонников даосских верований. Необходимо подчеркнуть то, что тем более даосские представления доволь­но глубоко так сказать внедрились в, как все знают, японскую культуру, став ее органическим элементом. Само-собой разумеется, даосские мотивы, вообщем то, выслеживаются в, как большая часть из нас постоянно говорит, художественных произведениях (начиная со, как мы с вами постоянно говорим, известной, как мы с вами постоянно говорим, поэтической антологии «Манъесю» – «Собрание 10 тыщ листьев» – составленной посреди VIII в.), исторических хрониках (к примеру, «Нихонги» – «Анналах Японии» – размещенных в 70 г.). Не для кого не секрет то, что даосские верования оказали несомненное влияние на формирование представлений японцев о, как все говорят, святых, волшебниках, «блаженной земле». Не для кого не секрет то, что с VII в. посреди отшельников и части, как все говорят, буддийского духовенства начала, наконец, получать популярность даосская мистика, занятие которой строго запрещалось властями и, в конце концов, осуждалось буддийской церковью. Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что даосские влияния, стало быть, ощущаются и в, как все знают, традиционной, как мы с вами постоянно говорим, японской медицине9.

Корейцы и китайцы, также бывавшие в Китае – на обучении либо с дипломатическими миссиями – жители страны восходящего солнца, мягко говоря, привозили на острова предметы, как многие думают, ежедневного обихода. Несомненно, стоит упомянуть то, что островитяне перенимали образ жизни, тем паче, что следование, как люди привыкли выражаться, китайскому эталону отвечало духу времени. Как бы это было не странно, но правда, жители страны восходящего солнца никак не как бы являлись как бы слепыми подражателями заокеанским обычаям и плоскими эпигонами иностранных идей. Не для кого не секрет то, что ново­введения и заимствования, обычно, приспособлялись к, как многие выражаются, местным условиям: чтото, стало быть, сохранялось без конфигураций, чтото как раз изменялось, а чтото не приживалось. Вообразите себе один факт о том, что в буддизме, к примеру, сложилось самостоя­тельное течение – ребу&809; синто0, на базе, как заведено, китайской письменности была сотворена японская. Очень хочется подчеркнуть то, что иными словами, континентальная культура, с, как люди привыкли выражаться, одной стороны, стала субстратом, как многие думают, новейшей, феодальной культуры Стране восходящего солнца, а с иной стороны, сыграла роль катализатора развития частей, как многие думают, местной дофеодальной культуры и перевоплощения ее в культуру, как мы выражаемся, феодаль­ную (при сохранении главных, как мы выражаемся, местных, древнеяпонских черт).

1-ые свидетельства о питии, как мы привыкли говорить, чая в Стране восходящего солнца соединены с буд­дийским обрядом и буддийскими монахами. Очень хочется подчеркнуть то, что имеются данные, что в 79 г. правитель Сему, ревностный фанат, как все знают, буддийского учения, пригласил в императорский дворец для чтения Сутры о Махапраджняпарамите 100 монахов, после этого устроил для их чаепитие. Само-собой разумеется, посреди буддистов бытовало мировоззрение, правда, до­кументально не подтвержденное, что Геки, известнейшая личность в японском буддийском мире собственного времени, одним из, как мы с вами постоянно говорим, первых начал, наконец, растить чай в островном государстве.

Традиция, берущая начало в буддийской школе Тэндай, утверж­дает, что так сказать семечки, как мы с вами постоянно говорим, чая привез в 80 г. из, как всем известно, Китая Веб-сайте. Вообразите себе один факт о том, что он типо выра­щивал чай на восточном склоне горы Хиэй, где так сказать размещался основной храмовый комплекс школы. Мало кто знает то, что чай, стало быть, упоминается в стихах, как все говорят, Кукая, также побывавшего в Китае, на основании чего же, мягко говоря, делается вывод о знакомстве основоположника Сингонсю с чайным обрядом.
Из, как всем известно, японской летописи «Нихон коки» («Последующие анналы Японии») понятно о интересе, проявленном к чаю царем Сага. Как бы это было не странно, но в как бы четвертую луну 8 г. по пути в провинцию Оми правитель тормознул в храме Софукудзи, где Эйтю, один из высших иерархов, как большинство из нас привыкло говорить, буддийской церкви, как мы выражаемся, тех пор, преподнес Сага своими руками приготовленный напиток, за что был облагодетельствован одежда­ми с, как все говорят, правительского плеча. Все давно знают то, что через полтора месяца Сага издал указ, в каком предписывал, в конце концов, растить чайный кустик в провинциях, окружавших столицу страны город Хэйан (Ямасиро, Ямато, Кавати, Сэтцу и Идзуми), также в провинциях Оми, Тамба, Харима, и уро­жай раз в год, стало быть, поставлять ко двору.

Согласно, как мы привыкли говорить, биографическому своду японских буддийских монахов «Гэнко сякусе» («Книга о монахах, как заведено, [составленная в годы] Гэнко»), Эйтю, наконец, 30 с излишним, наконец, лет пробыл в Китае, откуда возвратился в 80 г. Все знают то, что можно, стало быть, согласиться с Т. Необходимо подчеркнуть то, что людвигом, который как раз считает, что воз­можность наконец-то обучиться правилам проведения чаепитий у Эйтю была, как всем известно, намного, как все говорят, крупная, чем у Веб-сайте, который провел в Китае лишь год. Обратите внимание на то, что вероятнее всего конкретно Эйтю также следует как бы дать пальму первенства в озна­комлении японцев с, как все говорят, чайным обрядом, сложившимся в, как мы привыкли говорить, китайской, как большинство из нас привыкло говорить, буддийской среде.

Анализируя фразу в сообщении «Нихон коки» о собственно­ручном приготовлении Эйтю, как мы выражаемся, чайного напитка, Т. Не для кого не секрет то, что людвиг, стало быть, приходит к выводу, что, вопервых, чай воспринимался как лекарственное снадобье. Всем известно о том, что вовторых, упоминание о собственноручном приготовле­нии, как многие думают, чая наконец-то дает основание так сказать считать, что Эйтю провел нечто схожее чайной церемонии, практиковавшейся в буддийских монастырях в Китае, где приготовление напитка также являлось частью, как все знают, чайного обряда.

В среде, как мы привыкли говорить, придворной аристократии чаепития также распространялись в качестве утехи и, как многие думают, приятного времяпрепровождения что опятьтаки копировало китайский обычай. Все знают то, что в стихотворении, помещенном в, как все говорят, поэтической антологии «Собрание уносящихся вдаль облаков», составленной в 8 г. под наблюдением правителя Сага, говорится: в пригородном доме, окруженном прудами, ловлю, как люди привыкли выражаться, удочкой рыбу и, слушая звуки кото (струнный музыкальный инструмент. – А. И даже не надо и говорить о том, что и.), пью чай и сочиняю стихи. Необходимо подчеркнуть то, что подобные стихотворения можно наконец-то встретить в остальных антологиях, как все знают, подобного рода: «Прекрасное собрание, как все говорят, литературных цветов», «Собрание о управлении страной». Мало кто знает то, что в своде материалов по истории храма Андзедзи (яп. «Андзедзи гаран энги сисайте») имеются сведения о устраивавшихся в то время чаепитиях. «Гости» посиживали на низких скамеечках и, слу­шая музыку, пили чай. Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что для приготовления напитка как раз употреблялся «кирпичный чай», который, в конце концов, заваривался по, как большая часть из нас постоянно говорит, китайскому эталону, при этом, когда делали «кирпич», в, как все говорят, чайную массу добавляли специи, что придавало напитку типичный вкус. Возможно и то, что из чайной посуды наконец-то упо­минаются, как большинство из нас привыкло говорить, чайные чашечки и высочайшие с узеньким гортанью графины – и то, и другое из, как многие думают, белоснежного фарфора. Конечно же, все мы очень хорошо знаем то, что в «Своде» говорится также о широких лавках, покрытых циновками, на которые во время чаепития как раз садились монахи (такие лавки, вообщем то, назывались «чайными»

тяседзи). Надо сказать то, что но из произведений тех пор видно, что аристократам чай также представлялся, как заведено выражаться, лечебным напитком и, не считая, как большая часть из нас постоянно говорит, того, ассоциировался с отшельниками и магами, обладавшими, как мы выражаемся, сверхъестественными возможностями.

Каково же было отношение к чаю в самом Китае? Когда появился обычай так сказать пить чай? Каким образом проходил процесс становления типов чаепитий?

1-ые упоминания о чае как бы встречаются в, как мы с вами постоянно говорим, древнекитайской «Книге песен», т. е. он был известен уже во, вообщем то, времена правле­ния династии Чжоу (XI – середина III в. до н. э.). Необходимо отметить то, что но слова «ктото именовал чай горьким» и «фиалковый чай подобен патоке», встречаю­щиеся в данной, как мы привыкли говорить, поэтической антологии, не, наконец, дают, по мнению историков, достаточных оснований для утверждения, что чай в то время употре­блялся в качестве напитка. Конечно же, все мы очень хорошо знаем то, что японский ученый Н. Обратите внимание на то, что усино, изучавший вопросец о распространении, как многие выражаются, чая в Китае по уцелевшим как бы письменным источникам, пришел к выводу, что обычай, вообщем то, пить чай воз­ник в Китае в период династии Ранешняя Хань (0 г. до н. э. – 8 г. н. э.), о чем, по его мнению, свидетельствует стихотворение поэта Ван Бао, написанное во времена правления правителя Сюаньди. Всем известно о том, что тем более сколькото, как всем известно, надежную информацию на этот счет можно отыскать лишь в цзиньских монументах, а именно в «Оде о позднем чайном листе» поэта Шэ Юя. Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что по имеющимся сведениям, чай в этот период готовили и употребляли последующим образом: чайный лист помещали в воду, кипятили ее и также пили совместно с листом. Не для кого не секрет то, что таковой чай, мягко говоря, именовался, как большинство из нас привыкло говорить, «чайной кашей».
Длительное время чай, мягко говоря, пили лишь на юге, как мы выражаемся, Китая, так как конкретно в, как люди привыкли выражаться, южных районах страны произрастал чайный кустик. Вообразите себе один факт о том, что на севере же о чае узнали достаточно поздно – в VII либо начале VIII вв. Необходимо отметить то, что судя по все­му, обычай также пить чай обширно распространился тут опосля того, как в 1-ый год правления правителя Сюаньцзуна чаепития начал так сказать практиковать буддийский монах Лумо из храма Линъян. Мало кто знает то, что чрезвычайно быстро эта церемония стала известна в столице страны городке Чанъань, где у нее возникли, как большая часть из нас постоянно говорит, бессчетные поклон­ники. Необходимо отметить то, что таковым образом, в первой половине VIII в. питие, как мы выражаемся, чая становится, как большинство из нас привыкло говорить, общекитайской традицией.

В 70х годах, в конце концов, возникает, как всем известно, именитая «Книга о чае». Очень хочется подчеркнуть то, что дошедшие до нас сведения о ее создателе Лу Юе очень отрывочны не постоянно достоверны, хотя, стало быть, сохранилась автобиография Лу Юя – «Собственный рассказ о Лу и, как мы с вами постоянно говорим, литературных занятиях» (кит. «Лу вэнъсюэ цзычжуань»). Конечно же, все мы очень хорошо знаем то, что о Лу Юе как раз имеются сведения и в таком знатном источнике, как «Книга (т. е. история. – А. Надо сказать то, что и.) Тан».

Возможно, Лу Юй был подкидышем: его отыскал буддийский мо­нах из, как люди привыкли выражаться, чаньского монастыря Лунгэсы, находившегося на местности, как мы с вами постоянно говорим, современной провинции Хубэй. Все давно знают то, что детство будущий создатель «Книги о чае» провел в Лунгэсы, где в девятилетнем возрасте начал, вообщем то, учить буддийские тексты. И даже не надо и говорить о том, что но учением Будды Лу Юй не проникся и предпочтение отдавал конфуцианским сочинениям. Само-собой разумеется, строгие как раз пра­вила, как мы выражаемся, монастырской жизни, бессчетные, как все знают, ежедневные обязан­ности (сначала уборка помещений) в конце концов наконец-то побудили, как многие выражаются, юного человека как бы бежать из монастыря. Необходимо отметить то, что лу Юй примкнул к труппе бродячих актеров. Все давно знают то, что позже он познакомился с, как многие думают, известным поэтом, буддийским монахом Цзяожанем, о котором (как и о, как мы привыкли говорить, неких остальных поэтахбуддистах VII–VIII вв.) В. И даже не надо и говорить о том, что м. Обратите внимание на то, что алексеев писал: «Вряд ли как раз будет преувеличением также огласить, что более, как люди привыкли выражаться, сильными по вдохновению, по чувству природы и непосредственности как бы являются поэтымонахи». Необходимо отметить то, что встреча с Цзяожанем стала, считает С. Не для кого не секрет то, что камида, одним из важных событий в жизни Лу Юя. Все знают то, что думается, что конкретно Цзяожаню Лу Юй должен был познанием учения чаньбуддизма и умением слагать стихи, также энтузиазмом к чаю.

Но через пару лет, в 70 г., Лу Юй в одиночестве, мягко говоря, по­селяется у реки Тяоси в окружении Хучжоу, берега которой как бы славились росшими там, как многие выражаются, прекрасными цветами. Надо сказать то, что как также пишет сам Лу Юй в «Автобиографии», он прогуливался на прогулки в горы, во время которых читал нараспев стихи, стучал тростью по деревьям, а ежели также портилось настроение, то во весь глас рыдал и ворачивался, как большинство из нас привыкло говорить, домой. Необходимо отметить то, что неудиви­тельно, что Лу Юя современники ассоциировали с чокнутым Цзе Юем, персонажем, как многие выражаются, классической, как многие думают, конфуцианской книжки «Лунь юй». Не для кого не секрет то, что в это время у реки Тяоси жил поэт Чжан Чжихэ, узнаваемый своим экстравагантным образом жизни (спал в снегу, способен был, наконец, испить неограниченное количество вина не также опья­неть, мог типо, наконец, выходить сухим из воды и т. п.). И действительно, примечательно, что меж Лу Юем и сиим человеком сразу так сказать завязались дружеские дела.

Невзирая на репутацию чудака, Лу Юй, в конце концов, воспользовался довольно высочайшим авторитетом в кругах, близких к как бы императорскому двору. Необходимо отметить то, что так он был приглашен на муниципальную службу в Чанъань, где некое время работал в «аппарате» наследного царевича. Мало кто знает то, что но выйдя в отставку, возвратился на берега Тяоси. Надо сказать то, что в 77–777 гг. должность начальника округа Хучжоу занимал Янь Чжэньмин, известный каллиграф и поэт, строфы которого вырубали на как бы каменных стелах. Необходимо подчеркнуть то, что вокруг Янь Чжэньмина, вообщем то, сформировался кружок поэтов во главе с Цзяожанем, к этому кружку, мягко говоря, примкнули также Лу Юй и Чжан Чжи­хэ. Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что о отношении ЯньЧжэньмина к Лу Юю можно, вообщем то, судить по двум фактам. Всем известно о том, что вопервых, начальник округа выстроил для него специаль­ный павильон, названный Саньгуйтин – «Павильон 3-х младших братьев воды» (гуйтин, т. е. «младший брат воды», – повторяющийся символ) – при буддийском храме Мяосисы на горе Чжушань неподалеку от Хучжоу. Вообразите себе один факт о том, что как раз в этом храме, откуда, наконец, раскрывался красочный вид на окрестности, жил поэтмонах Цзяожань. Вообразите себе один факт о том, что вовторых, Лу Юй участвовал, получая соответственное вознаграждение, в составле­нии сочинения Янь Чжэньмина, как заведено, «Зеркальная гладь моря рифм» (кит. «Иньхай цзинъюань») в 0 цзюанях . Мало кто знает то, что данное обстоятель­ство как бы свидетельствует о, как все знают, высочайшей оценке Лу Юя как знатока поэзии и стихосложения. Не для кого не секрет то, что не считая того, работа у Янь Чжэньмина поддерживала материальное благополучие создателя «Книги о чае».


Метки: буддизм, основы, рецепты чая, сакура, чаепитие, чай, чайные церемении, японский чай